Бабушка бережно хранила их, эти маленькие страшные свидетельства своего военного детства. Она не очень хотела о нем говорить. Думала, что нам не нужно знать, что нам неинтересно, что в ее прошлом нет никакого героизма. Когда перед праздником дети из ближайшей школы приходили поздравлять ветеранов, она улыбалась, давала им конфеты, говорила: «Берегите себя, ребятки! Вам еще жить и жить». Но вот поговорить, рассказать не соглашалась. Теперь, будучи взрослой, я понимаю, почему. Бывают раны, которые не лечатся временем. Они не заживают, только покрываются тонкой пленочкой забвения. Тронь ее – она лопнет, и рана снова откроется.
Бабушка почему-то не считала, что
про таких, как она, надо писать и говорить. Безымянный ребенок
войны… Не воин, не узник концлагеря, не партизан. «Что ж я, одна такая?
Только в нашем селе дитев было за сотню. Семьи были большие, не как сейчас. И
что, писать про каждого? Так и бумаги не хватит».
Она так и осталась безымянной. Нет, имя-то у нее было, семья тоже была, да и в жизни она стала уважаемым человеком, но ни в одном страшном списке жертв войны ее нет.
И только я до сих пор помню ее маленькую историю, свидетельства которой хранились в верхнем ящике комода. Несколько вещей: тряпичная куколка, фотография моей прабабушки, треугольнички пожелтевших от времени фронтовых писем, большая пуговица, детская шапочка. Все старенькое, но бережно хранимое. И еще крестик, погнутый и потемневший.
И за каждой из этих вещей стояла история. Долго же мне пришлось уговаривать бабушку рассказать о них. Мир воспоминаний для нее был наполнен болью, потому что в годы войны она потеряла всех родных.
«Уважаемая Елизавета Архиповна и Шурочка! Пишет вам муж и отец, – так начиналось одно из писем. – У меня все хорошо. Я жив. Вчера теснили фрица до самого вечера. Погода стоит хорошая. Все мы полны сил и надежды. Шурочка, слушайся маму. Я соскучился о вас всех. Как там дела у мамы? Сильно ли она горюет? Я вернусь. Ждите меня, дорогие мои. С горячим приветом к вам – муж и отец, Василий Никифоров».
Прадедушка не вернулся. Он погиб где-то в Венгрии в конце 44-го. Уже после войны бабушка, повзрослев, пыталась выяснить его судьбу. «Пропал без вести», – написал командир. Он написал еще много. О героизме прадеда, его самоотверженности. О том, как до последнего шел в атаку. И не вернулся. Ни живым, ни мертвым больше его никто не видел. Наверно, в одной из братских могил лежит советский солдат Василий Никифоров, оставшийся безымянным героем. Бабушка плакала, читая письма, но потом, промакнув глаза платком, говорила: «Время такое было. Знать, нужно! Не для себя, для людей». И я понимала ее даже тогда, в детстве. Потому что и она так жила, приученная сначала страшным военным временем, а потом – детским домом. Для людей надо жить, помогать, защищать, когда можно. Иначе не живется.
Мамину карточку она любила показывать и нам. Еще бы! Прабабушка на ней была красавицей, с огромными глазами и настоящей русской косой. Только не дожили ни коса, ни сама прабабушка до конца войны. Косу остригли немцы, придя в село. Остригли коротко и неровно, и волосы прабабушки, роскошные, тяжелые, золотисто-русые, забрали себе. Они все хотели забрать. С волосами получилось, а вот со страной нет.
Прабабушка о волосах не жалела и немцам в лицо так и сказала: «Ничего, отрастут». А они заржали, и Шурочкино сердце тревожно забилось. Через несколько дней маму забрали. Крестик, темный и чуть погнутый, – все, что от нее осталось. Она отдала его Шурочке перед тем, как ее забрали. Словно чувствовала – больше ей доченьку не увидеть. Слава Богу, говорила бабушка, что она не увидела маму на виселице. «Очень боялась, что пойду в деревню, а она там. Я все думала, что ее в Германию забрали куда-то на завод. Думала, может, вернется. Но нет».
Шурочку забрала соседка, баба Глаша, у которой на фронт ушли два сына. И пуговица, та, что тоже хранилась в комоде, ее. Шурочка цеплялась за эту пуговицу, когда баба Глаша на руках заносила ее в амбар. Туда завели всех. Партизаны взорвали железную дорогу неподалеку, и немцы мстили. Подло, жестоко, трусливо мстили не мужчинам, воинам, а женщинам, детям и старикам. И амбар запылал, хороня ни в чем неповинных людей, плачущих и напуганных детей. Впрочем, некоторых удалось спасти. Маленький лаз, видимо, вырыла лисица, и дядя Гриша, пока были силы, откопал его чуть больше, чтобы несколько малышей могли выбраться наружу. Им, Шурочке и двум мальчикам, повезло. Зареванную девчушку с пуговицей, зажатой в кулачке, партизаны нашли под вечер в канаве. Бабушка не помнила, как добралась до нее. И завезли в госпиталь, а потом отправили в детский дом. Война уходила с территории СССР, двигалась на запад, и разрушенная, истекавшая кровью и слезами страна верила: скоро конец войне! Да, многие не вернутся. Но они сделали то, чего не смог никто – остановили жуткую бесчеловечную фашистскую машину. И надо было позаботиться о тех, кто выжил.
И бабушка выжила. Несмотря ни на что выжила и помогла отстоять разрушенную и непобежденную державу. Выжила, хотя ее детство каждый раз смотрело на нее из ящика комода тоскливыми глазами. Но она научилась в жизни многому, а потому бережно хранила и куколку, и шапочку – все это сшила нянечка в детдоме. Цена памяти может быть высока, но сама память – бесценна. Она цепляется за эти маленькие свидетельства большой войны, потерянного детства. Но она же дает силы жить и бороться, потому что рядом с непосильной ношей и недетской болью всегда были воспоминания о тех, кто ее спас, не дал погибнуть в те страшные годы. Для бабушки они и были героями. А для меня и сама бабушка, сумевшая пережить много горя, но донесшая до нас свои воспоминания о людях, чей подвиг не должен быть забыт, – герой!
Алина КОНЮХОВА,
ученица 11-го класса средней школы № 2, призер первой степени муниципального этапа конкурса сочинений
«Без срока давности»
Фото Татьяны Гляшовой
Патриотический информационный проект реализуется Сафоновским управлением образования Администрации муниципального образования совместно с газетой «Сафоновская правда».
Будьте первым, кто оставит комментарий!